Встранах Центральной Азии усиливается доминирование идеологий, основанных либо на религиозном сознании, либо на различных формах этнического национализма. И хотя государства пытаются гармонизировать эти тенденции, в средне- и долгосрочной перспективе они могут стать источником серьезных конфликтов. О причинах этих процессов и связанных с ними рисках в очередном интервью нашему изданию рассказывает ученый-востоковед, автор двухтомной монографии «Очерки политической истории Центральной Азии» Александр Князев.
— Александр Алексеевич, почему именно эти идеологии оказались наиболее востребованными в регионе?
— Возникновение новых государств на фоне идейного кризиса позднесоветского времени само собой диктовало потребность в новых идеологиях. Ведь это один из факторов консолидации общества и одновременно элемент общей идентичности. Однако анализ данных процессов в каждой стране региона, который я кратко привожу в своей книге, оставляет ощущение, что позитивно мобилизующих идеологий там так и не сформировалось.
Первым делом все руководители стран ЦА совершили хадж в Мекку, а этничность была избрана главным критерием новых идентичностей. Чего-то более конструктивного обществам предложено не было. При том, что рост национализмов – достаточно общая тенденция в современном мире. Это своеобразный ответ на процессы глобализации в том виде, в каком они проистекали до недавнего времени. Хотя мир не универсален: разные этносы исповедуют свои ценности, пусть даже во многих случаях они и совпадают.
И религиозное, и националистическое сознание может иметь разное наполнение. Оно способно служить консолидирующей мотивацией конструктивного характера, например, направленной на создание и развитие собственного государства, и мы знаем немало стран, которые проходили этот путь в разные периоды своей истории. Но может приобретать радикальные формы, создавая многочисленные риски, а иногда и полноценные угрозы. Как раз такие тенденции и нарастают во всех странах Центральной Азии. Особенно опасно, когда призывы решать существующие в обществе противоречия крайними, нередко антигуманными методами находят отклик у значительных социальных групп.
Опасные сети
— Какова природа такого радикализма?
— Для стран Центральной Азии распространение такого деструктивного радикализма первоначально имело, скорее, внешнюю природу. Однако в каждой из них сохраняются определенные внутренние условия, при которых данный фактор способен стать масштабным и оказывать влияние на широкие группы населения, а также на внутриполитические процессы.
Когда-то один из моих учителей, известный российский востоковед Владимир Пластун, которого я цитирую в своей книге, писал: «Немалую роль в неудаче исламистов в СНГ сыграло и усиление авторитарных тенденций практически во всех мусульманских республиках. Национализм всюду оказался сильнее исламизма, а бывшая госпартноменклатура — хитрее и реалистичнее фундаменталистов, которым не хватило ни политической ловкости, ни психологической убедительности, ни широты взгляда, свободного от догматической зашоренности».
Этот вывод верен для 1990-х годов, но мир не стоит на месте: меняются общества, внешние условия, качество элит в каждой стране. Наряду с религиозным радикализмом и этническим национализмом возникают новые вызовы, риски и угрозы. К ним относятся недостаточность социальной справедливости, хроническая нерешенность множества проблем социального и экономического характера, идеологическая энтропия, усугубляемая деформацией и деградацией массового образования. Этот перечень «фоновых» факторов далеко не исчерпывающий.
Если на протяжении 1990-х — начала 2000-х годов можно было уверенно говорить о масштабной проповеднической деятельности религиозных радикалов из арабских государств, Турции и Пакистана, то к 2020-м годам в Центральной Азии выросло поколение собственных адептов радикальной среды. Они опираются в основном на внутренние ресурсы и связаны с внешними центрами, главным образом, на идеологическом уровне. Хорошо зная специфику своих стран, эти лидеры радикального движения действуют эффективнее иностранных эмиссаров и делают экстремистское подполье более самостоятельным.
В то же время специалисты, глубоко занимающиеся этой проблематикой, обращают внимание на новые механизмы распространения радикализма. И это не локальное, а, скорее, всеобщее явление. Речь идет о так называемом «сетевом активизме», позволяющем быстро проникать в самые разные, в том числе изначально неблагоприятные, сообщества. По сути, радикализм становится экстерриториальным: его адептам уже вовсе не обязательно знать друг друга в лицо, жить по соседству и посещать по пятницам одну и ту же мечеть, что особенно актуально в связи с процессами миграции…
— Почему?
— Влияние радикальных кругов на молодежь возможно и в «домашних» условиях, но гораздо более интенсивным оно становится в обстановке, когда люди оказываются за пределами регламентирующей традиции. Распад прежних социальных связей компенсируется созданием новых, как правило, ускоряющих их маргинализацию и люмпенизацию в чужой этнокультурной среде. Возникает кризис идентичности. И эти «чуждость» и ощущение собственной маргинальности становятся идеальными условиями для вовлечения в сообщества, предлагающие убедительную для подобной аудитории модель общественной жизни и справедливого государства на основе шариата, но уже в рамках идеологии наиболее радикального толка.
Иначе говоря, мировоззренческая фрустрация, бытовой и психологический дискомфорт делают большую часть мигрантской среды целевой аудиторией для пропагандистов и вербовщиков.
В свою очередь заинтересованные внешние акторы включают внутристрановые подполья в свои сети, сохраняя серьезное влияние на них. Наиболее известной из форм распространения такого влияния можно считать вербовку граждан государств Центральной Азии в террористические структуры, действовавшие и действующие в Сирии и Ираке.
Среди специфических особенностей современного состояния религиозной сферы в контексте радикализации в регионе можно еще отметить рост числа людей, воспринимающих существующие государства как временную стадию развития. И на этом фоне постепенно растет влияние экстремистских религиозных организаций, апеллирующих к концепту «единственно справедливого» шариатского государства.
«Этнизировать» религию…
— Могут ли отдельные элитные группы использовать эти идеологии в своих интересах?
— Да. И такие примеры в истории региона есть. Некоторые из них рассматриваются в моей книге.
Так, в Таджикистане идеология, базирующаяся на религиозных доктринах, почти была монополизирована оппозицией в период формирования предпосылок гражданской войны 1990-х годов, а также во время и после нее. Происходило это в условиях низкого уровня доверия к официальному духовенству в силу его связи с государством, к которому тоже не было доверия. В последующем оппозиционность как явление в значительном числе случаев существовала в рамках той же религиозной идеологии. Как следствие, для очень большой части практикующих верующих религиозность и оппозиционность на длительную перспективу оказались неразрывно связаны.
В Киргизии часть политической элиты, апеллируя к некой «суверенной идеологии», также использовала и продолжает использовать религиозные нарративы. «Исламское возрождение» при этом преподносится как неотъемлемая часть возрождения киргизской нации на основе некогда утраченных исламских традиций и ценностей. Подобная риторика активно применяется, в частности, в ходе электоральных кампаний.
— В книге вы также отмечаете, что ислам и этнический национализм изначально несовместимы, поскольку основаны на противоположных догматах. Можете объяснить подробнее?
— Фактически во всех странах Центральной Азии на протяжении постсоветского периода можно наблюдать попытки «этнизировать» религию и встроить ее в концепцию этнического национализма. Где-то этот процесс оказался более успешным, где-то – менее…
На самом деле ислам в регионе исторически отличался от того, который сейчас радикалами преподносится как «истинный» или «чистый». Здесь всегда был распространен ханафитский мазхаб, известный своей гибкостью и восприятием рационального. Для местных мусульман неотъемлемой его частью стали и элементы доисламских религиозных практик. Это называется «народным исламом», который включает в себя локальные традиции, обряды и ритуалы: например, почитание святых мест, использование амулетов, вера в духов и т.д. Таким образом принесенная из аравийских пустынь религия адаптировалась к условиям жизни, быту и культуре каждого этноса.
Понятно, что эти элементы могут существенно отличаться, скажем, у таджикских и у казахских мусульман, но ничего плохого в этом лично я не вижу. Подобный синтез существует и в христианских церквях – как православной, так и католической. Это закономерное явление, превращавшее привнесенные извне верования в свои. И здесь как раз есть возможность совмещения религиозного и этнического концептов, пусть даже ислам изначально и отрицает этничность…
В поздний советский период власть боролась преимущественно с внешними проявлениями религиозности, а в Средней Азии и Казахстане – как раз с этим «народным исламом». Такая политика совпала с идеологией, которая экспортировалась в регион уже после распада СССР: и та, и другая отрицали местные религиозные традиции как чуждые «чистому» исламу.
Между тем, то, что называется «народным исламом», на мой взгляд, могло бы достаточно гармонично вписаться в новые идентичности. Но, к сожалению, в условиях идеологического вакуума значительная часть людей в регионе оказалась восприимчива к схематичным (более простым) догматам и предложениям скорейшего решения всех проблем радикальным путем.
И вот здесь неизбежно возникает внутриконфессиональное противоречие. Те, кто несет религиозное знание, будь то официальные муллы или радикальные эмиссары, пытаются конкурировать за умы и души аудитории. Есть еще светская часть общества, склонная к мировоззрению с доминированием этнического национализма. Не говоря уже о тех гражданах, которые сохраняют вполне интернациональные взгляды. И так далее…
Нежелательные вероятности
— Какие реальные конфликты может породить противостояние этих идеологий? Речь идет о политической борьбе, общественных расколах или рисках для безопасности?
— В данном случае главная угроза – идеологическая фрагментация общества. А это уже фактор, который может и использоваться в политической борьбе, и создавать серьезные общественные расколы, и формировать риски для безопасности.
— Насколько Казахстан отличается от стран региона в этом отношении? Или мы движемся по тому же сценарию, что и соседи?
— Я бы не стал говорить о каких-то сценариях – скорее, речь идет о нежелательных вероятностях. И вряд ли имеет смысл проводить сравнительный анализ. Несмотря на существенные различия между пятью странами региона, проявления, о которых мы говорим, в той или иной степени присутствуют везде. Важно, что государства осознают существование этих тенденций (мы ведь не открыли ничего принципиально нового), и каждое из них проводит собственную политику, направленную на противодействие им. Естественно, эти подходы различаются по специфике и степени эффективности.
— Если нынешние тенденции сохранятся, то какой, на ваш взгляд, будет идеологическая карта Центральной Азии через 10-20 лет?
— Рисовать карты будущего – не самое благодарное занятие. Все пять государств находятся в состоянии перемен, а еще важнее – в состоянии перемен находится весь мир, и эта турбулентность будет долговременной. А она не исключает каких-то совершенно непрогнозируемых событий и явлений, которые могут кардинально изменить и те тенденции, о которых мы сейчас можем убедительно говорить.
Идеологию можно рассматривать как государственную политику, сформатированную на определенный желательный результат. В то же время, если говорить о массовой общественной или хотя бы о доминирующей в общественном сознании идеологии, то она совсем не обязательно будет тем, что закладывалось в проекты государств. Слишком много других факторов влияния, в том числе современная информационная среда.
И наконец, учитывая многоплановую разность пяти стран региона, карта, о которой вы спрашиваете, будет изрядно пестрой и разнообразной.
