Прошлое не просто объясняет настоящее — оно во многом определяет будущее. Но когда страны занимаются его мифологизацией в угоду политической конъюнктуре, оно может стать не только ресурсом развития, но и источником проблем и противоречий. Об истории как инструменте политики, особенностях национального строительства, антироссийских настроениях и рисках многовекторности мы беседуем с автором двухтомной монографии «Очерки политической истории Центральной Азии», ученым-востоковедом Александром Князевым.
— Александр Алексеевич, что послужило толчком для написания монографии?
— История — это же неотъемлемая часть более широкого информационного пространства, в котором мы живем. А это пространство сейчас формируется в том числе по принципу: событие было, если о нем написали, но если оно не зафиксировано, то и события то, можно сказать, не было…
Мне довелось значительное время работать в журналистике по всем странам Центральной Азии и оказываться иногда прямым свидетелем тех или иных значимых событий, быть знакомым со многими персонажами политических процессов в регионе. И потом я занимался наукой и экспертной деятельностью, что тоже подразумевало и продолжает подразумевать постоянный мониторинг всех происходящих в странах региона событий и процессов.
Постсоветское историческое знание в странах Центральной Азии в высокой степени сервильно: оно отчетливо обслуживает интересы новых властных элит и по-своему понимаемые национальные цели. При этом многие из фактов и событий игнорируются национальными историографиями либо не получают необходимых внимания и оценки. Недавняя история обрастает мифами в не меньшей степени, нежели история более отдаленных времен.
Вот я и решил зафиксировать то, что посчитал важным. И в своей монографии сосредоточился на исследовании тех эпизодов или сюжетов, которые, по моему мнению, в недостаточной степени отражены в уже имеющихся работах, либо интерпретированы в угоду той или иной конъюнктуре, которые в странах региона «неприятно вспоминать» в силу текущего политического контекста.
— Чем вы объясните склонность стран Центральной Азии мифологизировать свое прошлое, зачастую с завышенной комплиментарностью? Какие это может иметь последствия?
— В республиках Средней Азии и в Казахстане развал СССР и возникшая необходимость строить самостоятельные государства были неожиданными. Можно вспомнить, как руководители этих пяти республик довольно нервно отреагировали на «беловежские» соглашения. И одной из первых задач стала консолидация общества в новых условиях — по большому счету это была задача формирования качественно новых наций с новой идентичностью. А история, даже если человек никогда ее не изучал и не проявлял к ней особого интереса, в любом случае является частью его идентичности. Пусть не вполне осознанно, каждый хотя бы в минимальной степени задумывается о том, кто он и кто был до него.
Все пять новых государствообразующих этносов в регионе нужно считать молодыми и не имеющими собственного опыта государственности: на той территории и с тем составом населения, которые им достались от СССР. Теоретически любая из них могла бы заявить: «мы молодая и пассионарная нация с перспективами развития и все у нас впереди», о чем, к слову, часто говорил историк Нурбулат Масанов. Однако на таком фундаменте труднее было бы сплотить общество, ведь это требовало предъявления неких программ скорой успешности, которых в тот момент ни у кого не было. Кроме того, перед новыми государствами стояло множество других, более приземленных и прагматических задач, нуждавшихся в быстрых решениях.
Поэтому пошли по более легкому пути. Государственность Таджикистана в конечном итоге стала вести отсчет от династии Саманидов. В Узбекистане ее истоки связали с образом Амира Тимура. В Киргизии, отталкиваясь от упоминания в китайских источниках, уже в 2003 году отпраздновали 2200-летие своей государственности. А в «Рухнаме» Сапармурата Ниязова туркмены и вовсе предстали создателями около 70-ти древнейших цивилизаций: на Ближнем Востоке, в Центральной и Южной Азии… В Казахстане, помнится, сначала говорили о 550-летии Казахского ханства, а теперь появились апелляции к Золотой Орде как предтече государственности…
Наверное, это нормальный, естественный процесс, своего рода болезнь роста. Однако подобное отношение к истории содержит в себе и определенные риски. Смоделированное прошлое можно сделать героическим, мотивирующим на конструктивизм в будущем, избежав при этом интерпретаций, противоположных историографиям других государств. А можно интерпретировать прошлое с травматическим уклоном, содержащим претензии к другим этносам и государствам, что становится основой для формирования коллективных исторических обид, создающих идеологический конфликт с другими странами, чаще всего – с соседними.
Соответственно, последствия мифологизации истории могут влиять на современность как позитивно, так и чрезмерно негативно. Она может приобретать инструментальный характер и использоваться в создании враждебных образов. В этом случае исторические интерпретации будут оказывать соответствующее влияние на отношение к тем или иным этносам и государствам. Подобного, нужно признать, достаточно много в современных историографиях государств Центральной Азии по отношению друг к другу, да и к другим странам, включая и Россию.
— Еще лет 15 назад в Казахстане довольно сильна была синофобия, но постепенно эти опасения ушли на второй план, при этом усилились антироссийский настроения. С чем вы это связываете? В какой стране Центральной Азии восприятие России как угрозы, пусть в основном в неофициальных дискурсах, наиболее выражено?
— Формирование настроений в обществе – многослойный, не прямолинейный процесс, и в современных условиях далеко не стихийный, а вполне себе конструируемый и реализуемый с использованием массы технологий. Конечно, рост антироссийских настроений в Казахстане, имеющем с Россией протяженную общую границу, во многом связан с событиями на Украине. А восприятие России как угрозы – в Киргизии, Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане – это скорее удел не очень широкого круга любителей демократии по западным образцам.
В Казахстане уже с начала 1990-х годов был запущен миф о том, что у России есть какие-то претензии на его так называемые «северные территории». На фоне украинских событий этот миф раскручивается, масштабируется. Не каждому человеку легко объяснить, что начало СВО – вынужденная реакция российской стороны. Зачастую превалирует примитивное понимание: кто первый начал, дескать, тот и виноват. Это формулировка для детского садика, но, увы, работает и на сознание массы взрослых людей.
Мне кажется, даже среди образованного класса очень слабо понимание того, что Россия не воюет с Украиной, а это Запад в войне против России использует Украину как расходный материал. И уж точно РФ не были нужны территории бывшей Украинской ССР, поскольку какого-либо дефицита земли она, как, собственно, и Казахстан, абсолютно не испытывают. Все, что произошло с рядом украинских территорий, начиная с Крыма, это результат плохо понимаемого соотношения между двумя положениями устава ООН: о территориальной целостности государств и о праве наций на самоопределение. Право территориальной целостности догматизируется, но оно априори принадлежит тем государствам, в которых обеспечиваются права всего населения — на Украине этого не случилось.
К сожалению, далеко не все это понимают. Эти непонимания – питательная почва для антироссийских настроений. А дальше уже включаются в работу политические и информационные технологии со стороны тех, кто хотел бы внести конфронтацию и в российско-казахстанские отношения. Такие есть и в РК, и в РФ, а еще – за их пределами.
— В своей книге вы также рассматриваете историю отношений стран Центральной Азии с внешними игроками. Как вы оцениваете их многовекторную внешнюю политику? Как менялся ее характер? Сегодня она носит скорее стратегический или тактический характер? И есть ли необходимость в пересмотре этой политики на фоне нарастающей глобальной турбулентности?
— Многовекторность во внешней политике по своей сути не стратегична. Это искусство лавирования в тех условиях, которые создаются другими акторами извне. И это постоянный риск оказаться в ситуации сделать тот или иной выбор между партнерами.
Позволю себе привести цитату из автореферата докторской диссертации Касым-Жомарта Токаева, которую я также упоминал в свое книге: «…Центральная Азия в силу объективных обстоятельств занимает ключевое место в системе складывающихся международных противоречий, которые будут определять содержание мировой политики в ближайшем десятилетии. Это делает Казахстан достаточно уязвимым во внешнеполитическом плане. И вполне вероятно, что в сложившихся геополитических условиях республике в ближайшей перспективе будет предложено (причем представителями взаимоисключающих позиций) окончательно определиться со своими внешнеполитическими приоритетами и стратегическими союзниками».
Прогноз вроде бы несколько опережает время, но все как раз к тому и идет. Причем относится он, конечно, не только к Казахстану. Турбулентность, о которой вы говорите, на первый взгляд действительно расширяет возможности для маневрирования между державами для таких стран, как центральноазиатские, позволяя им реализовывать свои интересы. Но эта же турбулентность многократно повышает риски, которые из-за малейшей ошибки могут превратиться в угрозы. Поэтому независимо от того, будет пересмотрена такая политика или нет, руководство каждой страны должно быть готово к тому, чтобы не оказаться в ситуации, о которой писал нынешний президент Казахстана четверть века назад.
Мировая политика знает примеры и довольно долгосрочных измерений успешности многовекторной внешней политики — такова, например, политика Турции. Но когда-то подобная тактика работала и во внешней политике Украины, а достигла она в итоге прямо противоположного результата, поставив под вопрос само существование государства.
— Как считаете, что уберегло молодые республики Центральной Азии от экономического коллапса, который им предрекали, после выхода в «свободное плавание»?
— Такие ожидания были у многих, однако они не оправдались в силу нескольких факторов. Наверное, в первую очередь сказалось наличие созданного в советское время потенциала в широком диапазоне — от промышленности и транспортной инфраструктуры до подготовленных кадров и геологоразведки. Обнаружившаяся предпринимательская активность населения в 1990-е годы, внешние инвестиции и иные формы финансовых преференций — все это вместе позволило удержаться перед той гранью, за которой в каждой из республик могли начаться процессы хаотизации.
Немаловажную роль сыграло и отсутствие заинтересованности в подобной хаотизации со стороны России, Китая, США и других внешних акторов. Кроме того, были примеры их положительного участия в региональных процессах, способствовавших стабилизации ситуации в регионе. Самым ярким из них следует считать роль России, в меньшей степени Ирана и Узбекистана, в сохранении государственности Таджикистана в 1990-е годы. Ну а последующий выбор парадигм существования и моделей развития находился уже в руках местных элит, реализующих свои сценарии с разной степенью успешности.
— Какая страна ЦА, на ваш взгляд, сегодня выглядит наиболее сильной и устойчивой, и может претендовать на реальное лидерство в регионе?
— Обычно о такой конкуренции говорят применительно к Казахстану и Узбекистану. Но, думаю, что все оценки того, какая из стран имеет наибольшие шансы на региональное лидерство, носят дискуссионный и достаточно абстрактный, оторванный от практической реальности характер.
Критериев здесь слишком много: это не только макроэкономические показатели, но и демография, военный потенциал, географическое положение, а также долгосрочная политическая и экономическая стабильность, плюс уровень внутренней консолидации элиты и общества. А еще — и это очень важно — лидерство определяется способностью страны сформулировать свой интерес в качестве регионального, общего для всех стран ЦА…
Этот дискурс может использоваться разве что для внутреннего потребления в рамках тех процессов формирования национальных идентичностей, о которых я говорил выше. При этом должен констатировать, что сама дискуссия вокруг данного во многом надуманного конструкта, безусловно, носит деструктивный характер для любых попыток региональной интеграции и укрепления единства. Вообще, считаю, что важнейшим общим признаком всех национальных элит в регионе является завышенность представлений о собственной исключительности и значимости. А в спорах о лидерстве эти представления проецируются и на определенную часть общества. Ничего хорошего в таких дискуссиях я не вижу.
