«Бюрократия ошибочно считается менее гибкой, чем частное предприятие. В отдельных проявлениях это может быть и так, но, когда речь идет о масштабных изменениях, центральный контроль оказывается гораздо более гибким. Правительственному ведомству может потребоваться два месяца, чтобы ответить на полученное письмо, но у отрасли в частном секторе уйдет 20 лет на то, чтобы перестроиться к падению спроса», — Джоан Робинсон.
Мы уже потеряли 20 лет…
В истории экономической мысли есть фигуры, которые не просто опередили своё время, а продолжают объяснять настоящее лучше многих сегодняшних «гуру» экономической теории и практики. Одной из них была британский экономист Джоан Робинсон (1903-1983). Многие историки экономической науки считают, что именно она должна была стать первой женщиной — лауреатом Нобелевской премии по экономике. И то, что этого так и не произошло, обычно связывают с предубеждениями академического сообщества той эпохи, когда доминировали ученые-мужчины. Но существует и другое, более убедительное объяснение.
Робинсон представляла Кембриджскую школу, была одним из главных популяризаторов революционных идей Джона Мейнарда Кейнса, которые «спасли капитализм от капитализма» и теоретически обосновали практическое создание «государства всеобщего благосостояния», а также индустриализацию бедных стран Глобального Юга в 1950-1970 гг. Она всю жизнь критиковала догмы капиталистической системы и «свободного» рынка. А когда в 1970-х годах начался триумф неолиберализма, а монетаризм стал новой официальной религией экономической политики, награждение столь неудобного экономиста выглядело практически невозможным.
Её научное наследие разрушало фундаментальные постулаты неоклассической экономики, которая к тому времени стала использоваться неолибералами для «научного» обоснования своих идей. Но Робинсон никогда не ограничивалась только кейнсианством. Она свободно сочетала идеи Давида Рикардо, Кейнса и даже Карла Маркса. Более того, она открыто утверждала: «Вклад Маркса в науку был настолько важным и оказал такое влияние на мышление как его сторонников, так и противников, что сегодня найти историка или социолога, который не был бы в какой-то степени марксистом, столь же трудно, как географа, считающего Землю плоской. В этом смысле все мы — марксисты».
Для современного экономического мейнстрима подобные слова звучат почти как ересь. Но именно поэтому Робинсон и остается актуальной. Достаточно вспомнить, что среди её учеников были два будущих лауреата Нобелевской премии — Джозеф Стиглиц и Амартия Сен. Это само по себе говорит о масштабе её интеллектуального наследия.
Еще в своей знаменитой книге «Экономика несовершенной конкуренции», опубликованной в 1933 году в разгар Великой депрессии, Робинсон показала, что реальная экономика совсем не похожа на красивые учебники по «совершенной» конкуренции. Напротив, капитализм имеет естественную тенденцию к концентрации капитала, образованию крупных корпораций и усилению рыночной власти монополий. А последствиями данного процесса она назвала: рост безработицы, ограничение производства, завышение цен, снижение инновационной активности, усиление экономического неравенства.
Разве это не портрет современной казахстанской экономики?! У нас несколько крупных финансово-промышленных групп контролируют ключевые отрасли. Банковский сектор получает рекордные прибыли при хроническом дефиците доступного кредита для промышленности. Внутренний рынок остается слабоконкурентным. Сырьевая рента концентрируется у узкого круга бенефициаров. Тогда как малый и средний производственный бизнес вынужден бороться не столько с конкуренцией, сколько с институциональной средой. Именно об этом и предупреждала Робинсон почти столетие назад.
Сегодня сторонники свободного рынка вновь повторяют знакомые лозунги: «государство не должно вмешиваться»; «рынок сам всё расставит по местам»; «частный сектор всегда эффективнее». Звучат они красиво. Но проблема в том, что Казахстан уже проверил эти идеи на практике. В итоге потерял более двух десятилетий — наиболее важный период экономической трансформации в 1990-х и начале 2000-х годов, руководствуясь философией laissez-faire.
Государству отводилась роль ночного сторожа, а промышленная политика считалась пережитком плановой экономики. За 30 лет доля обрабатывающей промышленности в структуре экономики так и не стала двигателем роста. Казахстан оказался встроен в мировое разделение труда в роли поставщика сырья и импортёра продукции с высокой добавленной стоимостью.
Поэтому теперь мы просто обязаны говорить о новой промышленной политике. В том числе ставить закономерный вопрос: кто будет ее реализовывать?
Государство как предприниматель
Здесь стоит обратиться к идеям одного из самых популярных (неортодоксальных) современных экономистов — Марианы Маццукато. В своих исследованиях, популяризированных в книге «Предпринимательское государство», она буквально разрушает один из главных мифов неолиберализма о том, что инновации рождаются исключительно благодаря частному бизнесу, а государство лишь мешает развитию экономики. История и реальность говорят об обратном. Практически все технологические революции последних десятилетий начинались не в венчурных фондах Кремниевой долины, а благодаря долгосрочным государственным инвестициям и заказам, готовности государства брать на себя риски, которых избегал частный капитал. Речь идет об Интернет, GPS, сенсорных технологиях, современной микроэлектронике, фармацевтике и зеленой энергетике.
Как правило, частный бизнес приходит туда, где уже снижены риски. Государство приходит туда, куда никто другой идти не готов. Например, на Луну, чтобы не отстать в космической гонке с СССР… И не верьте Илону Маску – никакой Марс он осваивать не будет, хотя и стал буквально недавно первым триллионером!
Поэтому Маццукато говорит не просто о сильном государстве, а о предпринимательском государстве, которое формирует долгосрочное видение развития, инвестирует в технологии будущего, создает новые рынки. И для этого госаппарат координирует взаимодействие науки, бизнеса и финансового сектора. Ведь только при таком подходе разделяются риски и будущие выгоды с обществом.
Вот именно такого государства сегодня остро не хватает Казахстану. У нас же оно совсем другое…
Противники активной промышленной политики часто приводят один и тот же аргумент: мол, у Казахстана и так слишком большое государство. Но это распространённое заблуждение. Да, государственный сектор занимает значительное место в экономике, а расходы бюджета составляют заметную долю ВВП. Также существует крупный квазигосударственный сектор – для перераспределения ренты в пользу плутократии. Но дело вовсе не в размере государства, а в том, чьим интересам оно служит…
За последние три десятилетия в Казахстане сложилось и не предпринимательское, и не социальное государство. Сформировалось неолиберальное технократическое государство, основная функция которого — обеспечение макроэкономической стабильности, защита интересов крупного капитала и создание комфортной институциональной среды для сырьевого экспорта и финансовых рынков. Такое государство оказалось встроено в систему интересов «нечестивой триады»: финансового капитала, сырьевых рантье компрадорских бизнес-групп и транснациональных корпораций.
Именно поэтому промышленная политика (когда ее и пытались реализовать) годами сводилась к созданию очередных программ «поддержки бизнеса и инноваций» без изменения структуры экономики. Именно поэтому Национальный банк десятилетиями боролся с инфляцией, но практически не занимался развитием долгосрочного промышленного кредита. Именно поэтому финансовая система научилась великолепно кредитовать потребление, торговлю и импорт, но не смогла создать полноценную систему финансирования промышленного развития. Такое государство умеет эффективно обслуживать существующую экономическую модель, но оно не способно её изменить.
Нужен новый государственный аппарат
Если мы действительно говорим о ре-индустриализации, то должны честно признать: менять придётся не только промышленную политику, но и саму философию государственного управления. Главный вопрос сегодня уже не в том, должно ли государство вмешиваться в экономику — этот спор мировая экономическая практика давно закрыла. А в том, какое государство для проведения эффективной ре-индустриализации необходимо Казахстану. Если оно останется технократическим менеджером интересов финансового и сырьевого капитала, новая промышленная политика рискует повторить судьбу десятков предыдущих программ — правильные цели на бумаге и скромные результаты в реальности.
Государственный аппарат должен перестать быть исключительно «бухгалтером» макроэкономической стабильности и стать архитектором структурных преобразований. Это означает переход от государства-администратора к государству-инвестору, государству-координатору и государству-предпринимателю. История показывает, что ни одна успешная индустриализация — от Японии и Южной Кореи до Сингапура, Китая и современных примеров промышленной политики в США и Европейском союзе — не происходила без активной роли государства. Рыночные механизмы важны, но именно государство задавало направление, снижало стратегические риски и формировало новые отрасли.
Если Казахстан сумеет создать предпринимательское государство, способное формировать долгосрочные национальные миссии, инвестировать в индустриальное развитие и связывать интересы бизнеса с общественными целями, то у страны впервые за многие десятилетия появится шанс перейти от экономики извлечения ренты к экономике создания стоимости. Именно от этого выбора будет зависеть, станет ли новая промышленная политика поворотным моментом в истории Казахстана или окажется очередным документом, который пополнит архив нереализованных стратегий.
