В Бишкеке с лекцией выступила известный российский историк, специалист по Центральной Азии XIX–XX веков, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН Татьяна Котюкова. Главной темой встречи стали события бурного периода 1898–1924 годов, и в особенности — трагическое восстание 1916 года.
После лекции эксперт ответила на вопросы журналиста VB.KG о том, почему споры вокруг тех лет не утихают до сих пор, где искать новые документы и как не стать жертвой исторических манипуляций.
— Главный вопрос, который всегда стоит на кону, — это восстание 1916 года. Сильно ли за последние десятилетия изменилась его оценка со стороны науки? Есть ли принципиальные расхождения между российскими и кыргызстанскими историками?
— Главное расхождение в том, что кыргызстанская историческая наука настаивает на национально-освободительном характере этого восстания. Российская же сторона считает, что каких-то четких политических требований восставшие тогда не сформулировали.
Но я еще 10 лет назад говорила и повторю сейчас: это было не одно общее восстание. Пространство от Тургая до Семиречья и Закаспия огромно — это три миллиона квадратных километров! В каждом регионе были свои локальные причины и особенности. Правильнее говорить во множественном числе — о восстаниях. Семиреченское, события в Ходженте, Джизаке или в Закаспии — это всё были совершенно разные истории.
Честно говоря, за последние 10 лет, если не считать масштабной работы с архивными документами, ничего фундаментального по истории самого восстания издано не было. Историки по сути ходят по второму-третьему кругу, работая с тем же самым старым корпусом источников.
Но ситуация меняется, когда мы обращаемся к теме репатриации — возвращения беженцев. Здесь открывается целый пласт новых документов. Ведь восстание не закончилось в 1916 году, его эхо и последствия ощущались еще добрых десять лет.
— Кстати, об исходе кыргызского населения в Китай в 1916 году. Какую работу здесь можно проделать?
— Безусловно, в Китае сохраняются архивные документы. Люди ушли туда, жили там целых десять лет — это огромный срок. Речь шла не о десятке человек, а о тысячах. Конечно же, у местных китайских властей и цинского правительства была своя позиция: как относиться к людям, которые так неожиданно появились на их территории.
Это огромный, сложный пласт информации. Вопрос в другом: как получить к нему доступ и как с ним работать? Все эти документы — на китайском языке, и здесь возникают вполне объективные трудности источниковедческого характера. Но искать эти источники нужно, и двигаться дальше в изучении темы возвращения беженцев абсолютно необходимо.
— Если говорить об исходе беженцев в Китай после 1916 года, почему советские власти позже решили так активно заниматься их репатриацией?
— Преодолением последствий восстания начали заниматься еще при Российской империи, а затем работу продолжило Временное правительство. Но империя вскоре распалась, а Временному правительству приходилось решать массу параллельных задач.
В 1922 году стартовала масштабная государственная программа репатриации, которую из-за большого числа желающих продлили до 1927 года. Государство фактически выкупало бежавших в Китай казахов и кыргызов, которые попали в тяжелую нужду и задолжали местным чиновникам или частным лицам. При этом китайская сторона никакой помощи советскому правительству в этом процессе не оказала. У руководства СССР присутствовали и политические мотивы: продвижение идеи мировой революции и построение союза социалистических государств на Востоке.
Программа требовала длительного согласования как с пекинским правительством, так и с региональными властями. По возвращении люди получали возможность занять свои прежние дома, а если они не сохранились — государство выдавало подъемные средства, инвентарь и скот. Семьи сохранили об этом самые теплые воспоминания. Об этой программе давно пора написать отдельную научную работу.
— Тема 1916 года очень часто используется для спекуляций. Как обычному человеку не стать жертвой манипуляций? На что опираться?
— Спекулировать можно абсолютно любой темой, если аудитория не проявляет критического мышления, тем более что поколения свидетелей той эпохи уже ушли. Государство со своей стороны должно делать так, чтобы сложные исторические темы профессионально и честно освещались в школьных и вузовских учебниках — просто и популярно, без перегибов.
Но история — к сожалению, такая наука, где "каждый суслик — агроном". Никому не придет в голову критиковать работу хирурга без медицинского образования, а комментировать прошлое берутся все подряд. Из-за этого профессиональный уровень и обывательский взгляд существуют как две параллельные вселенные. Тему восстания сегодня очень сильно политизируют, а перепроверить всё на эмоциях невозможно.
— Существует версия о "турецком и немецком следе" в событиях 1916 года. Насколько она развита в современной историографии?
— Версия о внешнем вмешательстве действительно обсуждается. Турция и Кайзеровская Германия — это контекст Первой мировой войны, где Россия воевала против них. В Туркестан тогда тянулось множество самых разных людей: от крупных предпринимателей вроде Нобеля до ученых, ездивших под предлогом сбора фольклора. Немецкий и турецкий шпионаж здесь, безусловно, проявился.
Но сводить всё исключительно к внешним провокациям нельзя. Здесь совпал целый комплекс причин: указ о наборе на тыловые работы наложился на накопившиеся внутренние проблемы, тяжелую экономическую ситуацию и "спящие закладки" напряжения, вызревавшего с 1908 года.
Свою роль сыграл и чиновничий фактор: генерал-губернатор Мартсон уехал в Петербург и не вернулся, все ждали Куропаткина, а край остался без серьезного хозяина. Чиновники в Ташкенте боялись брать ответственность и отправляли в центр успокаивающие отчеты. Внешние силы смогли воспользоваться обстановкой, но восстание стало результатом совпадения множества глубоких внутренних процессов и ошибок власти.
— В советский период утверждалось, что народы Средней Азии вошли в состав Российской империи добровольно, а сам процесс носил прогрессивный характер. Насколько оправдан такой подход?
— За 70 лет советская историографическая школа меняла оценки этого процесса, называя его то завоеванием, то присоединением, то добровольным вхождением. Отдельные территории присоединялись действительно добровольно — например, Мервский оазис. Совсем иначе складывалась ситуация на Памире, доставшемся империи как "наследство" от Кокандского ханства, или в ходе полноценных военных кампаний вроде Ахалтекинских.
Даже земли современного Кыргызстана входили по-разному. К этому огромному региону с разными народами нельзя подходить с одной меркой — попытки наложить единый трафарет ошибочны.
К позднесоветскому периоду оформилась концепция "наименьшего зла" академика Нечкиной: завоевание признавалось негативным фактором, но принесенные империей модернизация и прогресс перевешивали последствия военных походов.
— Насколько присоединение региона было связано с противостоянием России и Великобритании?
— Продвижение империи в Среднюю Азию диктовалось в первую очередь геополитическими интересами и противостоянием с Британской империей ("Большая игра"). Британия владела огромными колониями, а Россия являлась континентальной державой. Экспансия опиралась на дипломатическую работу с ханствами, а дополнительным стимулом для Петербурга стало желание реванша после поражения в Крымской войне.
В советской науке шла дискуссия: одни ставили на первое место геополитику, другие — экономическую потребность в хлопке. Я считаю геополитику главной причиной, а хлопок — вторичным фактором. Кыргызстан не являлся зоной хлопковой монокультуры. Чтобы получить пригодное сырье для российской текстильной промышленности, потребовались годы селекции и скрещивания американского хлопчатника с местной гузой. Перекос в сторону тотальной хлопковой монокультуры произошел уже позже, в советский период.
— Почему империя остановилась на этих рубежах и не пошла дальше в Афганистан?
— Формально проиграв англо-афганские войны, британцы добились главного: подписали соглашение, запрещавшее Афганистану вести прямые дипломатические отношения с Россией. Ханства сохранялись в усеченном виде в том числе как дипломатические буферы.
Кроме того, экспансия имела объективные пределы. Новые земли требовали огромных вложений и инфраструктуры, ведь в Средней Азии не было даже элементарных дорог, а торговля по Великому шелковому пути к тому времени уже затухала.
— И все же было ли вхождение в империю прогрессивным фактором для региона?
— С точки зрения технического и общего развития, не означавшего утрату языка и культуры, — да. Придя в Среднюю Азию, империя вернула в оборот историческое понятие "Туркестан" и официально запретила любую миссионерскую деятельность христианских церквей. Даже Туркестанско-Ташкентскую епархию разместили не в Ташкенте, а в Верном, чтобы не раздражать местных мусульман. Российские власти принципиально не вмешивались в религиозную, духовную и бытовую жизнь населения, обеспечивая развитие края без насильственной сломки традиционного уклада.
