Профилактика противодействия радикальным исламским течениям сталкивается с серьезными вызовами, которые коренятся не только в текущих политических решениях, но и в историческом контексте, социально-экономических реалиях и внешних факторах.
Зачастую, ставка делается на жестких репрессивных мерах — запреты на ношение религиозной одежды, ограничения на посещение мечетей несовершеннолетними, запрет на совершение хаджа для молодых людей до 35 лет. Однако такой подход, вместо того чтобы снизить уровень радикализации, нередко вызывает раздражение в обществе и подталкивает часть населения к еще большему отчуждению от официальной политики.
В январе 2020 года генеральный прокурор Таджикистана Юсуф Рахмон заявил о задержании 113 человек по подозрению в членстве в движении "Братья-мусульмане" (организация запрещена с 2006 года). Среди задержанных оказались более 20 преподавателей и сотрудников высших учебных заведений, а также один чиновник из исполнительной власти города Исфары. Генпрокурор подчеркнул, что цель организации — свержение действующего правительства и установление исламского государства. Расследования в отношении членов этой группировки продолжали вести МВД и Госкомитет национальной безопасности (ГКНБ).
Еще один пример — задержание 15 человек в Душанбе и Вахдате в марте 2024 года. Спецслужбы арестовали их по подозрению в подготовке терактов во время праздника Навруз (21–23 марта). Задержанных проверяли на связь с исполнителями теракта в "Крокус Сити Холле" 22 марта 2024 года.
В том же марте 2024 года ГКНБ задержал 9 человек в городе Вахдат по подозрению в связях с террористической группировкой "ИГИЛ — Вилаят Хорасан". Все они были жителями Вахдата.
Эти случаи демонстрируют, что несмотря на силовые методы и аресты, корни радикализации не устраняются и продолжают питать плоды.
Проблема усугубляется тем, что социально-экономические причины радикализации остаются практически без внимания. Высокий уровень безработицы, бедность, низкий уровень образования и отсутствие четких социальных перспектив создают благодатную почву для распространения экстремистских идей, особенно среди молодежи. Многие молодые люди, не видя возможностей для самореализации на родине, ищут ответы в радикальных учениях — порой получая религиозное образование за рубежом, где им прививают взгляды, расходящиеся с традиционным для Таджикистана ханафитским мазхабом.
Исторический опыт гражданской войны 1990-х годов во многом определил настороженное отношение нашего государства к любым проявлениям религиозности. Противники политической системы страны намеренно толкают молодежь в объятия радикальных организаций. К этому добавляются внешние угрозы: близость нестабильного Афганистана, трансграничные группировки и использование современных технологий для финансирования и пропаганды экстремизма.
В качестве примера можно обратиться к опыту Китая в Синьцзян-Уйгурском автономном районе (СУАР), где власти предприняли беспрецедентные меры для борьбы с радикализацией уйгурского населения. С 2017 года в регионе начали массово создавать так называемые "центры профессионального обучения", куда направляли людей, подозреваемых в связях с радикальными идеями. По данным ООН, число таких лиц могло достигать миллиона человек. В этих центрах проводились идеологические занятия, нацеленные на "китаизацию" и отказ от радикальных взглядов.
Параллельно Китай развернул масштабную систему технологического контроля: улицы СУАР покрыли сетью камер с распознаванием лиц и сканированием сетчатки глаза. Видеонаблюдение охватило не только общественные места, но и рабочие пространства, магазины, жилые кварталы. Власти ввели ограничения на религиозные практики — например, запретили распространять понятие "халяль" за пределы сферы питания, ограничили участие уйгуров в традиционных обрядах. Контроль над образованием усилился: студентам и госслужащим стало сложнее посещать мечети, а в детских садах ввели дополнительные воспитательные программы. Одновременно Пекин активно развивал инфраструктуру региона, привлекал инвестиции и создавал рабочие места — понимая, что экономическое развитие способно снизить социальную напряженность.
Сравнение этих подходов показывает существенные различия. Когда мы смотрим в сторону запретов, Китай комбинирует жесткие меры с идеологическим "перевоспитанием" и экономическими стимулами. Технологический арсенал КНР в СУАР неизмеримо мощнее: биометрический контроль и системы автоматического наблюдения практически отсутствуют в нашей практике.
Опыт Китая демонстрирует, что жесткие меры могут временно снизить уровень радикализма, но их долгосрочная эффективность остается под вопросом, особенно без учета социально-экономических факторов. При этом, для нас важно понимать, чтобы добиться устойчивых результатов, необходимо расширять арсенал применяемых инструментов и вести системную комплексную работу — развитие программ дерадикализации, создание экономических возможностей для молодежи, укрепление международного сотрудничества в борьбе с трансграничным экстремизмом и, что особенно важно, заполнение идеологического вакуума традиционными национально-культурными ценностями, способными противостоять радикальной пропаганде. Только такой многомерный подход способен обеспечить подлинную безопасность и стабильность общества в долгосрочной перспективе.
